Вячеслав Всеволодович Cтроков

Вячеслав Всеволодович Cтроков – уроженец Ленинграда, капитан, командир взвода артиллерии 10-й стрелковой дивизии 63-го стрелкового полка 23-й армии Ленинградского фронта, затем командир батареи, начальник секретной части штаба артиллерии 23-й армии Ленинградского фронта. Участник советско-финской войны. На фронте с июня 1941 г. Трижды был ранен. Награждён орденами Красного Знамени, Отечественной войны II степени, медалями «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией». Уволен в запас в сентябре 1945 г.

 

8 ноября 1942 г.

 

Славная девушка Оля!

В землянке топится железка, на столе из снарядного ящика коптит фитилёк, по полу бегают мыши, за окном третий день пурга. В такую погоду не стреляем, нельзя наблюдать за падением снарядов и результатом трудов своих. Сегодня получены газеты. Прочитал я их, и захотелось мне написать вам ласковое письмо. Так иногда нахлынут воспоминания детства, хочется с кем-то поделиться своим настроением, вот я и решил писать вам, незнакомой мне девушке из Куйбышева.

Я не тот, кому адресовалось ваше письмо, напечатанное в газете. Кровь ваша, возможно,

<…>(написано неразборчиво) потерявшего свою в бою, и я за него вам благодарен, словно как бы и за себя. Мне дважды самому вливалась чужая кровь. Можно ли её назвать чужой? Едва ли! Когда ощущаешь прилив жизни после моментов полуобморочного состояния и чувствуешь веяние воздуха, холодность его при дыхании, чувствуешь боль в перебитых ногах (меня что-то всё по ногам лупили), то с нескрываемой благодарностью переносишься в мыслях к тому, кто дал эту кровь для восстановления жизни, и этот человек для тебя – самый близкий, самый родной! Я не знаю, чья кровь вливалась мне врачами, но благодарен я и моему кровному брату (или сестре), и всем другим, в том числе и вам.

Когда оторван от близких своих, а зачастую и не знаешь, живы ли они и где они находятся, то всё хорошее и ласковое, что приходит нам на фронт, встречает всегда хороший же и отклик. Когда я читал моим бойцам ваше письмо, меня спросили, не сестра ли вы мне! И я, не задумываясь, ответил: «Да! Сестра!» Так вот, сестрёнка, приобрели вы и брата, и кто знает, может быть, и попадёт ваша кровь мне, война-то ещё продолжается.Простите, если моё письмо вам чем-либо не понравится, я, поверьте, не хочу вас ни обидеть, ни задеть. Всему виною ваша фамилия, ибо я тоже Строков. Если хотите, пишите! Мой адрес: 236-я полевая почта, часть 858. В.В. Строкову.

Привет вам и наилучшие пожелания в на- шей трудной жизни. Искренне уважающий вас, [Вячеслав].

 

16 декабря 1943 г.

 

Ольгуська, маленькая, любимая! Получил твоё письмо без обращения. Оно и понятно, ты в эти числа получаешь мои письма, которые я писал в минуты тоски и горя. Потом у тебя будет перерыв в 6-8 дней, а потом ты восторжествуешь. А вот я получил два письма – от 7.12 и потом от 10.12. Неужели ты три дня не писала?

Поздравляю тебя, Ольгуська, с Новым 1944 го- дом, в прошлом году ты меня поздравляла, я тебя не поздравлял, по-моему. Так вот, пожелаю тебе здоровья, бодрости, терпения и изумления увидеть меня в этом новом году, хотя бы, скажем, в декабре-месяце. В эти числа…

Только не желай ничего больше скрывать от меня, будь открыта со мной, я же никогда не запачкаю тебя ничем, не молчи. Ты ещё обидного, с твоей точки зрения, получишь от меня немало, воспринимай и плохое, и хорошее, как должное. Не могу же я тебе писать только хорошее? В жизни много плохого, и только будучи откровенными друг с другом, мы сможем не страдать от плохого.

А старушка из тебя получится сварливая, судя по тем зачаткам, какие сейчас есть. Тёща из тебя получится ещё ничего, ну а свекровь – упаси Боже, заранее не завидую жёнам наших сыновей. Но это в будущем, лет этак через 35- 40, может быть, характер твой под влиянием и воздействием любящего, доброго, добродушного и мягкого мужа и переменится к тому времени. Лечи свои зубки, чтобы быть зубастой к нашей встрече, уж с глазу на глаз насмешек на тебя высыплется столько, сколько во всех письмах не получала…

Папе я письмо написал, поздравил его с Новым годом, маму и Сашу поздравь за меня, пожелай всего наилучшего, что тебе в голову придёт, и поцелуй за меня крепко обоих. Я иногда музыку слушаю, радио есть, передают из Москвы. Слушал Э. Гилельса и <…>(написано неразборчиво) – отдохнул.

Ну, будь здорова, целую тебя крепко, желаю перенести всё и увидеть, кого хочешь. Моя маленькая, хорошая, славная Ольгуська. Твой Вяча.

 

20 декабря 1943 г.

 

Ольгуська, любимая, родная моя!

Получил твою открытку с перечислением дней твоих дежурств. Кто тебе сказал, что я скоро приеду? Я в каждом письме говорю, что много ещё времени надо ждать, чтобы увидеться.

Посмотри на мой адрес на конверте и больше на него не пиши. Когда я буду иметь новый адрес, я тебе напишу... Я с дороги тебе писать буду, но от тебя (будет такой период) получать не буду.

Врачи, и в том числе и ты, утверждают, что железо для организма полезно. Я этого никак утверждать не могу, меня повезли в госпиталь. Когда привезут, не знаю, и куда привезут, тоже не знаю. Во всяком случае, я ухожу от живых друзей на 1,5-2 месяца. Думаю, что с нашего

фронта не увезут. Вот и всё, моя девочка, моя любимая, ты не волнуйся, я просто болен, давно надо было ехать лечиться, да я всё крепился, пока не «попух», т.е. не попался на глаза большому начальству, оное меня в приказном порядке направило к эскулапам.

Целую тебя, любимая, крепко. Маме и Саше привет. Твой Вяча.

 

28 апреля 1944 г.

 

Моя родная, любимая! Нет и нет писем от тебя. Что случилось? Наверное, что-нибудь ещё, кроме того, что ты моих писем ждёшь. Ты вот сама не пишешь, а я очень беспокоюсь: весна, сырость, ты, очевидно, при всей своей голиафности предрасположена к гриппу (я, видимо, один из миллиона не боящийся его, абсолютно иммунитетен, в чём дело, сам не понимаю), и все твои недомогания не есть ли признаки гриппа, который сидит в твоём организме и потихоньку его гложет? Как твои швейные дела? Сшила ли пальто? Ты в нём хорошенькая? Ты вот подумаешь, что я смеюсь, а я, ей-ей, и не думаю, когда любишь, обязательно всегда пишется.

Я не помню, поздравлял ли тебя с маем. Поздравляю. Сам я осенний, весна на меня тоску нагоняет, и осенью я нашёл тебя, не «сестрёнку», а мою Ольгуську, вцепился в неё и не выпускаю, хотя у тебя и была попытка вырваться.

Здоровье моё сейчас такое: нога болит чуть- чуть, плеврит кончился, остался, очевидно, бронхит, т.к. кашляю. Да настроение не весеннее, вернее, весеннее, т.е. то, какое я всегда имею весной, – тоскливое. Так хочется тепла, ласки, нежности твоей, и нет её, вот и тоска, и строчки «дядя лось» от этого. Целую тебя крепко, моя крошка, моя большая крошка, оторванная от меня, и не пишущая мне, и сердящаяся за что-то на меня. Целую тебя, твои ручки, твои ножки, твой носик. Люблю тебя, твой Вяча.

 

10 мая 1944 г.

 

Ольгуська, курносенькая моя!

Получил от тебя письмо, в котором, вскрывая его, рассчитывал найти фото Юли (от 3.05.44) и открытку от 4.05. Сначала отвечу на твой упрёк. Без меня на фронте не обойдутся, и вот почему – каждый хорош на своём месте. Учиться посылают единицы, а воюют миллионы, если я в этот процент не попал, беда небольшая, т.к. я учился в своё время много и долго и выучился. Тем, кому надо подучиться воевать, пусть учатся, я уже учён и «практику» прошёл основательную. Затем, это не курсы, куда посылают на месяц- другой, а серьёзная школа, дающая профессию, вот пускай майоры и учатся, если их привлекает военная профессия. Я же сугубо гражданский инженер, неплохой исследователь, и командование, и я знаем, что как только будет возможность вернуться к моему микроскопу, так я вернусь в первую очередь. Для чего же мне учиться тогда в военной академии? Место там занимать, раз это не моя профессия? Поэтому туда лучше послать человека, который и в мирное время будет в армии. Так и делают, а упрёки мне сыпать незачем, я на нашем фронте не из последних офицеров, и мне соответствующее место на фронте всегда есть, и я его оправдываю.

Про всё, что ты мне написала, про встречи,

разговоры, шутки и развлечения твои я ничего плохого не думаю. Для меня отдых – это только сон, такой, когда меня не тревожат ни от нас, ни от противника. Редко бывает, чтобы я высыпался, а невыспавшийся я несколько раздражителен и резок. Ты всё ещё девочка,

если тебя привлекает и удовлетворяет катание на грузовике и мотоцикле. Я в первые месяцы войны спал на ходу в кабине автогрузовика (снаряды возил), так с тех пор отвращение к езде на этом транспорте. Лошадь лучше, и на огневую вылетать на галопе под нос врага можно с большим успехом, ещё до стрельбы морально подавляя врага. А мотор гудит, тарахтит и воняет, и не везде ходит. Вот в танках признаю – мотор на месте.

Праздник провёл, как и все, стрелял и чуть

<…>(здесь и далее написано неразборчиво). Ну, моя коричневая, что это тебе захотелось модничать так? Ну что же, поздравляю со всеми обновками, ты же всё-таки женщина, и женского у тебя не отнимешь. А у меня пилотка зелёная, шинель серая, брюки синие, сапоги чёрные, ремень коричневый, <…> зелёные, шпоры блестящие – тоже всё, как видишь, <…>. Будь здорова, прижимаюсь нежно к твоим ручищам, саму Ольгуську целую нежно в губки.

Твой Вяча.

 

18 января 1945 г.

 

2 ч. ночи. Ольга!

С чего же тебе начать? Начну с того, что я дежурю. Помещение холодное, ветер гуляет по комнате, температура в районе нуля. Закоченели ноги и руки. И ещё терпеть этот холод до 10 ч. утра, и только тогда можно будет перейти в тёплое помещение. Такое «удовольствие» у меня три раза в месяц. Я больше всего боюсь, что у меня опять в результате охлаждения отнимут- ся ноги, и тогда месяца полтора-два придётся валяться в госпитале. Какие мы всё-таки оба с тобой безногие! Ты не обижайся, я разговариваю с тобою так, как давно уже не говорил, терзаемый всякими сомнениями, подозрениями и прочей чепухой, не обижающей, а даже оскорбительной для тебя. И это пишу тебе, потому что вижу слушающую мою Ольгуську, «повесившую уши на гвоздь внимания» (китайская пословица).

Одно за одним получил три твоих письма, оттеняю слово «твоих», потому что это письма Ольгуськи, а вернее, моего Леля. Письма от 8-9-10 января. Почерком неторопливым, с характерным наклоном (косые строчки), то есть такие, какие я называю чисто Ольгуськиными. Сожалею, что нет у меня больших листов бумаги, и пишу на блокнотных, заранее прошу прощения. Ты любишь получать на ватмане, увы, его давно нет! (Оля, в письме ошибки в словах будут, это оттого, что пальцы – как сосульки, даже стучат.)

Моя Оля, целую тебя, Оля, крепко и хорошо, мою Ольгуську, переборовшую себя и опять ставшую прежней, и хотя письма насыщены колючками мне, я вижу опять тебя, Ольга, Ольгуська…

 

19 января 1945 г.

 

Ольгуська! Ну, я всё ещё не ложился, только приготовился. Пурга метёт жуткая. У меня в комнате снег веет сквозь щели в рамах. Надеюсь заснуть, навалив на себя и одеяла, и шинели. Нога, конечно, болит, такие сильные охлаждения мне противопоказаны. А настроение у меня превосходное, всё твоя теплота в письмах сделала. Какая же ты на самом-то деле? Целую мою Ольгуську… Твой Вяча.

 

30 марта 1945 г.

 

Ольгуся!У нас весна! Вчера ехали на санях, и вывалился прямо в лужу. Утром вчера был на лоне природы, слушал на рассвете токование тетеревов, не передаваемая в письмах музыка, непонятая тебе, горожанке, волнующая и захватывающая. Так тянет к тебе, что в иные дни невпопад отвечаю даже. Ольгуська, ты моя Ольгуська, целую тебя крепко-крепко. Твой Вяча.

 

 

 

 

Share on Facebook
Share on Twitter
Please reload

Поиск по году
Please reload

Follow Us
  • Facebook Basic Square
  • Twitter Basic Square
  • Google+ Basic Square

© 2023 Издательство "Книга"

350063, Россия, Краснодарский край,г. Краснодар, ул. Красная, 28.

  • w-facebook
  • Twitter Clean
  • w-youtube